лев пирогов (pirogov) wrote,
лев пирогов
pirogov

Как мы со сволочью Лесиным настоящую музу видели

Ах, какие имена - Елизавета Емельянова, Анастасия Финская... Я не думал, что так бывает.

Вообще, надо сказать, что в буфет Дома литераторов попасть стало непросто. Если от "Краснопресненской" - надо переходить Садовое кольцо по наземному переходу, а это утопия. Если от "Пушкинской" - обязательно упрешься в магазин "Фаланстер", а это значит опять пить. И опять я в метро потом не смогу попасть. Я же из "Фаланстера" всегда с "Белорусской" уезжаю почему-то! Один только раз с "Маяковской" удалось - потому что с Вознесенским шли, а он Коренной Москвич. А мы же на литературное мероприятие идем!!! Официальное!..

Мы - это мы с Лесиным. Лесина, известно, все бабы любят. Вот и Елизавета Емельянова, предынфарктная любовь моя, сразу - шасть к нему на колени! А Елизавета Емельянова, нужно тут сказать, это баба прозаика Сенчина. Ну, как баба?.. Женщина. Ну, как женщина?.. Девочка. А Сенчин, как уже сообщалось выше, прозаик. Ну, как прозаик? Матерый человечище. Глыба. Вот сидит он, весь наглыбившись, и нашу с Лесиным любовь к своей девочке, сахарной тростиночке, наблюдает. Ну, как тростиночке? Килограммов-то шестьдесят в ней есть. Зато - какая попа!!!!!!!!!!!! Какие щечки, что за глазки! нежный голос... звонкий смех... Про душу я уж не говорю - душа хорошая. Скулы, опять же, всякие там, лоб... Все как мне нравится.

Ну и вот. Как известно, всякая жизнь тянется из области наибольшего давления в область наименьшего. Поэтому наша с Лесиным (и Сенчиным, увы) Тростиночка потянулась к нам. Это понятно. Лесин, дай бог ему здоровья, быстро напился и давай просто молчать. Держась за Тростиночкину коленку. Или, может быть, за спинку Тростиночкиного стула. Но сам-то, не будь дурак, наверняка о коленке думал! Просто не дотянулся. А я, дай бог мне здоровья тоже, не напился - ни-ни! Даже наоборот - сижу и стараюсь любить свою с гадиной Сенчиным Тростиночку как можно меньше. Чтобы легче понравиться.

Заинтригованная невниманием к ее спинке стула и даже, для пущей убедительности, флиртом с Анастасией Финской (еврейкой!.. сама сказала! на что только не пойдешь ради любви), Тростиночка, понятно, втрескалась в меня по уши. Так, что про Лесина и думать забыла. И неудивительно! Я же блондин! У меня мускулы! А у Лесина только шарм от аппендицита во всю щеку и обаяние. И к тому же он не блондин.

Видя такое дело, Сенчин впал одновременно в обиду, гордыню, желчность и детство - словом, во все те состояния, в которые впадает русский писатель, когда женщина, от которой он морально зависим, у него на глазах устраивает свое долгожданное, долгозванное счастье с блондином.

- Ой, - (это говорит Тростиночка), - а я "Независимую газету" не читала, хи-хи! Ну простите меня! Чем же вы таким, хи-хи, знамениты, Лев Игнатьевич?.. (Вообще-то Лесин меня ей сразу представил. Но после талантливого вопроса Тростиночки "как ваше отчество, Лев Васильевич" мы с ней условились, что я буду Игнатьевичем.)

И тут уж Сенчин взорвался...

Взрывался он медленно и чернильно - как осьминог под водой. Трезвым, подчеркнуто негромким голосом, глядя на что-то важное в полутора метрах перед собой (кажется, то была банка с огурцами), со следами былой боли в голосе, в общем, как Лермонтов, он произнес:

- Мне глубоко противно и отвратительно, все то, что делает Пирогов. Особенно мне отвратительно все что касается его "почвенничества". Весь этот его стёб. Я не хотел об этом говорить. Но, раз ты меня заставила...

Разумеется, на Тростиночку эта филиппика произвела впечатления не больше, чем мировой финансовый кризис на африканского носорога. Но меня-то она просто убила!!! Эта филиппика! Убила просто! О нравы писательского сообщества! О сколько лжи, сколько зависти и вероломства! О как мелко всё, что наблюдаю я вокруг!

Однако счастье побеждает несчастье. Будучи не в силах наблюдать, как, слегка соприкоснувшись рукавами, головами, животами, ляжками и попами, мы с Тростиночкой и Е. Лесиным (который, дай бог ему здоровья, просто стоя спал рядом) пытаемся разобраться в сложном алгоритме разблокирования ее мобильного телефона, г-н Шельма и Врун ретировался. Позорно сбежал по лестнице - "обидевшись", и оставив свою женщину на растерзание двум либидозным и к тому же нетрезвым (это ему так должно было показаться) критикам!!! Один из которых к тому же спит!

Хорошо еще, что я, как всегда, спас положение. По-отечески положив свою бестрпетную руку на Тростиночкино плечо, сказал слегка деревянным голосом Одиссея, прибитого к мачте: "Ступайте за ним, дитя, сестра моя..." Или нет, я сказал: "Ты нужна ему, дождь - пересохшей земле..." Или нет - просто: "Догоняйте Сенчина, Лиза". На мгновение наши лица предательски сблизились...

И лишь тогда я понял, что ей девяносто лет!!!

Ну, как девяносто? Лет шестьдесят пять точно. А может, тысяча. Или миллион. Или больше. Это же не просто так девка была. Не просто бедная Лиза.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 31 comments