Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

white

Пищиков в гостях у Бабунина

Бывает, что шутишь-шутишь (конечно, по принуждению, - просто так, по доброй воле ни один нормальный шутить не будет), шутишь-шутишь, с полгода, и весьма доволен собой, а потом прошло время, и вдруг - ап, листаешь жёлтые страницы, пересматриваешь тогдашнего успешного и нравящегося себе себя - боже мой! Как жалко, как беспомощно, как паскудно. Как несмешно-то, в конце концов. За всем этим т.н. юмором только одно - угнетённый дух. Хотя, если убрать шутки... Ну, если убрать шутки, там совсем немного останется.

Наверное, из каждого человека (мечтательно) можно убрать нечто такое, чтоб его, этого человека, осталось совсем немного, и это в нём будет самое интересное. Ну как художник рисует человека несколькими главными линиями: горбинку носа, бровь и половину щеки. Это не обязательно должно быть так, не обязательно именно такой взгляд на человека интересен всегда и всем. Вполне законо поинтересоваться, а как он одет, или, например, что держит в руках (сегодня на планёрке в "Литературной газете" разглядывал, как Маликов листает со скуки книжку старых репродукций из "Крокодила", там была картиночка про метро: улыбчивые люди едут на эскалаторе, один мужчина торжественно держит перед собой рейсшину, а через несколько голов от него красный командир в будённовке, подумалось, что вот он должен бы точно так держать перед собой саблю). Но за этим изобилием интересностей и немаловажных деталей главного мы в людях не замечаем.

Или замечаем, но думаем, что это тоже деталь. В литературе так и говорят - "говорящая деталь". А это не деталь, это и есть главное. (Художественная неудача подстерегает там, где вместо главного натыканы и вправду детали.)

Может, именно об этом было у Сэлинджера: "Хочу поговорить с человеком, забывшим слова".

В доме у Бабунина было ветошно, пахло непроветренным сундуком, ветхостью, сухостью. Пищиков даже пошарил взглядом в поисках плетёных половиков, пожелтевших кружевных салфеточек, ситцевых занавесок - чего-нибудь такого, что могло источать этот запах, но ничего не нашёл. Тут пахло Бабуниным, его болезнью. Весна, утро не проникали сюда, не имели над Бабуниным никакой власти. Пищиков подумал о том, как был однажды в этом, как его, который во Владимире на горе, в соборе-то. Поразило, как там темно, а людей-то понатолклось, людей! Стиснулись, как в метро, чадят друг на друга свечками, крестят лбы, сокрушённо лопочут, а выйди, кажется, из собора - там солнце, трава, и ветер, и облака, а внизу река, вот, кажется, подхватит ветром - и полетишь. И всё это создано Богом, вот где молиться! Нет, понабились зачем-то в четыре стены. Тесный, тёмный домина, специально, чтоб от Божьего мира отгородиться, построенный. Якобы в нём "Бог живёт". Пищиков снисходительно улыбнулся и пожал сухую и горячую руку.

...рука была влажной, прохладной, липкой. Бабунин представил себе, как он шёл сюда от дороги, грузный, с нависающим животом, подставляя пиджачные подмышки и галстук ветру, и всё равно потел, столько в нём было сил, творческих, жизненных сил способного на многое и уверенного в себе человека, сил и весенних соков, столько им было в этой жизни высосано и выпито, что внутри не удерживалось, пёрло наружу. Пищиков...