Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

white

Подпись под картинкой

Видимо, у меня совершенно отсутствует вкус, раз никому, кроме меня и ещё трёх человек, позаброшенно размахивающих трусами на необитаемом острове, не понравилась картина "Дворик зимой". Ау, люди. Проплывают пароходы - салют вам, салют. А это, между тем, так красиво.



А это, между тем, так пронзительно и так больно - что, да, я весь умру, и некому будет знать, почему это важно. Всё уйдёт в землю, в снег, чтоб когда-нибудь потом прорасти в чьей-нибудь неведомой, отдалённой, удивительно не моей душе. (Так думает герой, автор-то с читателем знают, что все души - Боговы, а потому ничего удивительного тут нет.)

Он, этот, так же будет трястись http://lgz.ru/blog/blog_Lev_Pirogov/77/
white

Рондарёв об Горохова

Вы, Шура, знаете, как я уважаю Рондарёва, Рондарёв голова. Но сего дни, между нами говоря, обосрался. Про мадагаскарских партизан - да, смешно, а дальше... Упрекая Горохова в банальности, Рондарёв сам использует донельзя ленивый и халтурный шаблон. Как те арбатские карикатуристы, которые вроде бы и крепко карандаш держат (вон, какие губищи), да только ни хера не похоже, "в ней жизни нет". Никакой правдивой гороховской черты он не углядел, слепил из того, что было, а что было-то?



Будучи (как все мы, порядочные люди) человеком талантливым и не шибко востребованным, Рондарёв типически болезненно относится к "профанации", то бишь ко всему незаслуженному, вытесняющему всё заслуженное. Это не зависть, как самые глупые из нас уже успели подумать. Это тоска по человеческому теплу, по сиське друга, ведь больно в одиночестве наблюдать, как оно всё на самом деле. Не за себя - за Другого больно. Что он не видел. "Ах, если бы ты была со мной!" Но ты предпочла жигу и семки, предпочла маникюр и Горохова...

Слаб страдающий человек. Вот и Рондарёв, казня Горохова, вдруг приоткрыл завесу над такими безднами простодушия, что сердце сжалось от неожиданности. Дескать, лучше вместо книжки "Музпросвет" читать Уикипедию, там те же перечни ТТД в сорок раз подробнее и длиннее. Милый...



Проблема в том, что гороховщина к информированию клиента не сводится. Когда он говорит, например, о музыке, он смотрит настолько дальше, что музыка оказывается ему по колено. Что не принижает её значения и не преувеличивает значения Горохова, просто - такой масштаб зрения, такой дефект, что-то вроде астигматизма. А когда что-нибудь тебе по колено и ты смотришь на это с высоты - да, некоторые сладостные детали сглаживаются, кисть пропадает. Как там у Борхеса: "С точки зрения бога, это была одна херня".

Рондарёву же по колено обычно бывают те, кто его заслуженно раздражает, но я даже предположить боюсь, до какого места он сам достаёт Горохову в данном конкретном случае.
  • Current Mood
    artistic
white

(no subject)

Стилистическая ("выразительная", являющаяся выразительным средством) жёсткость, трезвость, прагматизм, "здоровый цинизм", а так же ирония и самоирония - всё это признаки слабости. Способность умилиться, сентиментальность - признак силы.

Говорят, доброта признак силы. А что признак доброты? Бронепоезд на запасном пути? Отечески насупленные брови и кулаки в карманах? Что?

Шукшин, снимая "Калину..." начал со сцены "встреча с берёзками"; группа шушукалась - пошлость. Представьте-ка себе эту группу без Шукшина. Что она сама наснимала. Без пошлости.

Не доброта требует уважения, а ты сам, твоя душа требует уважения твоего к доброте. Где видишь её, там и поклонись низенько, и скажи "спасибо".

Пожалуйста.

http://rusplatforma.org/publikacii/node914/
white

Гортанобесие

Сталин написал "Книгу о вкусной и здоровой Пище". Елена Молоховец написала "Книгу о вкусной и здоровой пище - Два". Дарья Донцова написала восемдесят четыре книги о вкусной и здоровой пище на скорую руку, из которых только первые шестнадцать сама: "Что делать, если Гость у ворот, а в холодильнике только полубутылки Bollinger Blanc de Noir? Берёте килограмм чеснока..."

У меня был кот, который умел жрать мясо, не жуя, без помощи рук, одним усилием воли, будучи подвешенным за хвост вниз головой. Стонал и жрал, как альпинист из песни Высоцкого. А сегодня мужчина евразийской национальности спрашивает у другого мужчины, продавца наформалиненных куриц-гриль на полосе отчуждения между платформой электрички, станцией метро и шоссе (представьте на секунду, что это такое). Представили? У продавца перед киоском стоит накрытый клеёнкой ящик высотой до колена, мужчина евразийской национальности показывает на него пальцем и спрашивает:

- Друг, у тебя тут можно покушать?

Мне этот вопрос понравился, как Гарри Галлеру араукария. Он так хорошо спросил, тот мужчина. И не мужчина, а молодой парень. Но уже хорошо. Он спросил так... Вежливо. Но твёрдо. Решительно. Не нагло, нет. По-братски спросил. Такому человеку за "покушать" замечания не сделаешь никогда. И не потому что он ударит или обидится, это вряд ли. Просто вы попробуйте предъявить такому Человеку мысленно за "покушать". И сразу поймёте, какое вы бессмысленное говно. Каким бессмысленным говном напичканы ваши годы. А человек проходит как Хозяин, он проголодался на продуваемом ветрами истории боевом посту и спрашивает своего боевого товарща, не лепо ли ему здесь покушать, в полуметре над окурками и плевками, посреди потока людей, направляющихся от платформы электрички в метро и далее под колёса проносящихся по Дмитровскому шоссе автомобилей.

А вы говорите кот.

Тут не кот. Тут уже постколониальная Индия, где нищие совокупляются прямо под ногами туристов. Водопад жизни, неслышная, невидимая, но всесокрушающая мощь её. Ну так и вот. Этот литературно-научный труд я считаю делом государственной важности, вроде борьбы с коррупцией. Или, там, коррупция против наркотиков.

Это надо в школе преподавать. Сошлитесь, пожалуйста, на вышеобозначенный документ в ваших личных интернет-блогах, пусть как можно больше людей о нём узнает и хотя бы кто-то испытает вдруг внезапную гордость, которую испытал я, оттого что мир устроен так красиво и трудно. Текут электроны, медленно гудят провода, мощные валы с рёвами обрушиваются на набережные, лиственница в тайге неслышно осыпает листву, сгорбившись под лампой, пишет книгу недреманный Гришковец, нацисты режут гастарбайтеров, те кричат "помогите", разевая крупные красивые рты.

Спасибо.
white

Как мы со сволочью Лесиным настоящую музу видели

Ах, какие имена - Елизавета Емельянова, Анастасия Финская... Я не думал, что так бывает.

Вообще, надо сказать, что в буфет Дома литераторов попасть стало непросто. Если от "Краснопресненской" - надо переходить Садовое кольцо по наземному переходу, а это утопия. Если от "Пушкинской" - обязательно упрешься в магазин "Фаланстер", а это значит опять пить. И опять я в метро потом не смогу попасть. Я же из "Фаланстера" всегда с "Белорусской" уезжаю почему-то! Один только раз с "Маяковской" удалось - потому что с Вознесенским шли, а он Коренной Москвич. А мы же на литературное мероприятие идем!!! Официальное!..

Мы - это мы с Лесиным. Лесина, известно, все бабы любят. Вот и Елизавета Емельянова, предынфарктная любовь моя, сразу - шасть к нему на колени! А Елизавета Емельянова, нужно тут сказать, это баба прозаика Сенчина. Ну, как баба?.. Женщина. Ну, как женщина?.. Девочка. А Сенчин, как уже сообщалось выше, прозаик. Ну, как прозаик? Матерый человечище. Глыба. Вот сидит он, весь наглыбившись, и нашу с Лесиным любовь к своей девочке, сахарной тростиночке, наблюдает. Ну, как тростиночке? Килограммов-то шестьдесят в ней есть. Зато - какая попа!!!!!!!!!!!! Какие щечки, что за глазки! нежный голос... звонкий смех... Про душу я уж не говорю - душа хорошая. Скулы, опять же, всякие там, лоб... Все как мне нравится.

Ну и вот. Как известно, всякая жизнь тянется из области наибольшего давления в область наименьшего. Поэтому наша с Лесиным (и Сенчиным, увы) Тростиночка потянулась к нам. Это понятно. Лесин, дай бог ему здоровья, быстро напился и давай просто молчать. Держась за Тростиночкину коленку. Или, может быть, за спинку Тростиночкиного стула. Но сам-то, не будь дурак, наверняка о коленке думал! Просто не дотянулся. А я, дай бог мне здоровья тоже, не напился - ни-ни! Даже наоборот - сижу и стараюсь любить свою с гадиной Сенчиным Тростиночку как можно меньше. Чтобы легче понравиться.

Заинтригованная невниманием к ее спинке стула и даже, для пущей убедительности, флиртом с Анастасией Финской (еврейкой!.. сама сказала! на что только не пойдешь ради любви), Тростиночка, понятно, втрескалась в меня по уши. Так, что про Лесина и думать забыла. И неудивительно! Я же блондин! У меня мускулы! А у Лесина только шарм от аппендицита во всю щеку и обаяние. И к тому же он не блондин.

Видя такое дело, Сенчин впал одновременно в обиду, гордыню, желчность и детство - словом, во все те состояния, в которые впадает русский писатель, когда женщина, от которой он морально зависим, у него на глазах устраивает свое долгожданное, долгозванное счастье с блондином.

- Ой, - (это говорит Тростиночка), - а я "Независимую газету" не читала, хи-хи! Ну простите меня! Чем же вы таким, хи-хи, знамениты, Лев Игнатьевич?.. (Вообще-то Лесин меня ей сразу представил. Но после талантливого вопроса Тростиночки "как ваше отчество, Лев Васильевич" мы с ней условились, что я буду Игнатьевичем.)

И тут уж Сенчин взорвался...

Взрывался он медленно и чернильно - как осьминог под водой. Трезвым, подчеркнуто негромким голосом, глядя на что-то важное в полутора метрах перед собой (кажется, то была банка с огурцами), со следами былой боли в голосе, в общем, как Лермонтов, он произнес:

- Мне глубоко противно и отвратительно, все то, что делает Пирогов. Особенно мне отвратительно все что касается его "почвенничества". Весь этот его стёб. Я не хотел об этом говорить. Но, раз ты меня заставила...

Разумеется, на Тростиночку эта филиппика произвела впечатления не больше, чем мировой финансовый кризис на африканского носорога. Но меня-то она просто убила!!! Эта филиппика! Убила просто! О нравы писательского сообщества! О сколько лжи, сколько зависти и вероломства! О как мелко всё, что наблюдаю я вокруг!

Однако счастье побеждает несчастье. Будучи не в силах наблюдать, как, слегка соприкоснувшись рукавами, головами, животами, ляжками и попами, мы с Тростиночкой и Е. Лесиным (который, дай бог ему здоровья, просто стоя спал рядом) пытаемся разобраться в сложном алгоритме разблокирования ее мобильного телефона, г-н Шельма и Врун ретировался. Позорно сбежал по лестнице - "обидевшись", и оставив свою женщину на растерзание двум либидозным и к тому же нетрезвым (это ему так должно было показаться) критикам!!! Один из которых к тому же спит!

Хорошо еще, что я, как всегда, спас положение. По-отечески положив свою бестрпетную руку на Тростиночкино плечо, сказал слегка деревянным голосом Одиссея, прибитого к мачте: "Ступайте за ним, дитя, сестра моя..." Или нет, я сказал: "Ты нужна ему, дождь - пересохшей земле..." Или нет - просто: "Догоняйте Сенчина, Лиза". На мгновение наши лица предательски сблизились...

И лишь тогда я понял, что ей девяносто лет!!!

Ну, как девяносто? Лет шестьдесят пять точно. А может, тысяча. Или миллион. Или больше. Это же не просто так девка была. Не просто бедная Лиза.